Отрывок из статьи философа Василия Розанова «Актер».

Взято из http://ivan-agurov.livejournal.com/27170.html

Он потому так охотно переодевается, что, в сущности, и метафизически он вовсе никак не одет. Он голый. Но это - тайна, неизвестная и ему самому. Оттого он и хватает чужие одежды, а они к нему идут, льнут. Тут страшное дело. Актер - страшный человек, страшное существо. Актера никто не знает, и он сам себя не знает. Непременно перед тем, как «нашел поприще», он страшно томится, томится ему самому непонятным томлением. Он хочет кого-нибудь играть… Играть? - Ему нужно играть, без этого он задыхается, как пустое место без содержания; как платье, которое ни на кого не одето. Страшная сущность актера в том, что он на кого-то должен быть «одет», - на короля, героя, мудреца, на Агамемнона или коллежского секретаря. Это вполне дьявольская вещь, и сущность актера глубоко дьявольская. Он, видите ли, «играет роли». Недаром старушки крестятся, встречаясь с актером: это вполне точно и правильно! Нужно креститься, ибо актер до такой степени мало похож на человека, «на всех нас», как этого нельзя понять умом. «Ему хочется играть роли», «он любит играть роли», без них он как неживой. Но ведь тайна в том и заключается, что он действительно неживой до «роли Ивана Ивановича или Ивана Поликарповича»; а как «надевает роль» - оживает, становится кем-то! Так разве же это не колдовство и чертовщина, что человек «находит себя», только «войдя в другого», и есть «сам» и «я» - влезши в чужое «я»… «Дьявол, рассыплись!» - только и можно сказать. Что же такое актер до роли? В этом и заключается вся суть и адское пламя дела.

Мать атера только сделала видимость родов, а не родила, и «мальчик у нее», «мальчик Ваня», был только по-видимому им. И когда подрос, то затосковал, стал подражать в голосе, в манерах другим и все скучал, о всем говорил «не то», и поистине к его душе или «чему-то» на месте души идут слова поэта:
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна, -
пока, увидев парик, чужие волосы, одежду, тогу, меч и все надев на себя, он воскликнул великое: «Нашел!!!»
«Я жив! Я тоже человек!»
«Я Агамемнон».
«А вот теперь - Федор Кузьмич».
А ваш собственный вид?
Вот перед чем затрепещет актер:
- Собственный вид? Все его имеют, даже бессловесные. Я - метафизическое существо и собственного вида никакого не имею.

Может ли актер любить? Привязаться?
Настоящий актер любит «только свои роли». Чудовищно и действительно.
В реальной жизни актер должен быть ужасен, «никакой настоящей жизни». Обыкновенный человек, связавший свою жизнь с актером, непременно начнет разбиваться о него… Он исстрадается, измучается. «Я хватаю, стараюсь обнять; но это - только призрак. Где же ты, настоящий, ты - Ваня, Алеша?»
- В театре. В роли Сусанина, в роли Петра. А посмотрела бы ты там меня: театр плачет.
- Да, но муж?
- Но сын?
- Отец?
- Где гражданин, обыватель?
«Кое-что» из этого есть. Так видимости, миражи. И то если не настоящий актер. У настоящего актера искусство убило все… И у других «талантов» или «призваний» искусство и наука отнимают многое, поглощают многое; но, в сущности, поглощают только досуг, ум, мысль. У актера же, ужасно выговорить, - поглощено самое лицо, индивидуальность. У него «искусством» отнята душа, и вне искусства он… без души!

Он контур. «Бог обвел мелом фигуру: а вдунуть душу забыл». И вышел «актер». Без «божественной души» в себе, чего не лишены птицы: млекопитающие, все существа «индивидуализированные». Актер не индивидуализирован. Вот его сущность. Какая страшная сущность. Какая судьба, и, наконец, дивное положение в истории и всемирной культуре.
Служите, люди, панихиды: особенно усердно служите и с великими заклинаниями и просительными молитвами, когда умирает актер. Некто странный прошел между вами, и дошел до конца дивного пути своего; тяжелого, мучительного.